1917 год. Февральская революция. Свержение монархии

Революция 1917 г. имела ту же фундаментальную предпосылку, что и революция 1905-го, — глубокий классовый раскол русского общества. Но матерью февральского катаклизма стала мировая война. То, что вой­на несет угрозу социального взрыва, не было секретом для российских политических деятелей. Об этом говорили Витте и Столыпин, а Дурново в 1914 г. представил царю записку, где предупреждал, что вполне вероят­ные неудачи российской армии возбудят в законодательных учреждени­ях антиправительственную кампанию, которая, в свою очередь, породит революционные выступления под социалистическими лозунгами, и страна «будет ввергнута в беспросветную анархию».

Слова Дурново ныне кажутся пророческими. В действительности его прогноз — не что иное, как описание событий 1904-1907 гг. Однако ис­тория и впрямь повторилась: вторая русская революция свершилась по лекалам первой. Вновь политика властей и военные поражения вызвали широкое общественное недовольство. Вновь застрельщиком смуты стала либеральная интеллигенция, обрушившаяся с критикой на правительст­во. Из опыта первой русской революции она не извлекла никаких уроков, равно как и царь. Двенадцатью годами ранее земский съезд и банкетная кампания породили демонстрацию 9 января. Теперь эхом пламенных речей депутатов стали волнения рабочих Петрограда.

Взвинченный перебоями с хлебом и выступлениями думцев, сто­личный пролетариат вышел на улицы. Забастовал Ижорский завод. Сис­тематические конфликты с рабочими и нехватка угля вынудили дирекцию Путиловского завода объявить локаут — временно закрыть предприятие. 30 тысяч человек лишились работы. 23 февраля (8 марта по новому сти­лю), в день, провозглашенный социалистами женским праздником, за­бастовали текстильщицы Выборгского района. Стачка моментально пе­рекинулась на другие заводы и фабрики. Демонстрации охватили весь центр города. Рабочие требовали хлеба, громили магазины, останавли­вали трамваи, избивали полицейских, пели революционные песни, кри­чали «долой царя, долой правительство, долой войну».

26-го войска, по приказу царя, стреляли в рабочих. Казалось, все кончено. Но 27-го маятник качнулся в другую сторону. На сторону пов­станцев перешел Петроградский гарнизон.

Огромная толпа рабочих, солдат и матросов захватила самую боль­шую петроградскую тюрьму «Кресты», освободила две тысячи заключен­ных, заняла Таврический дворец. Здание Государственной думы превра­тилось в штаб восстания, став резиденцией революционных органов вла­сти. Другая толпа ворвалась в дом правительства — Мариинский дворец, арестовав министров. Власть в столице захватили повстанцы.

Днем 27-го в Ставке царило полное спокойствие. Военный министр А. Д. Беляев доложил о мятеже в гарнизоне, но выразил уверенность, что скоро он будет подавлен. Однако вечером от него пришла телеграмма иного тона. Беляев сообщал, что бунт разрастается и просил прислать в город надежные части. Тогда император приказал двинуть на Петроград экспедицию под командованием генерала Н. И. Иванова, а сам ранним утром 28 февраля выехал в Царское Село к своей семье.

Когда Николай добрался до Малой Вишеры, поступило сообщение, что ближайшие станции заняты революционными войсками. Царский поезд повернул на Псков, где располагался штаб Северного фронта. Главнокомандующий этим фронтом генерал Николай Рузский, началь­ник штаба Верховного главнокомандующего (и фактически командую­щий русской армией) генерал Михаил Алексеев, председатель Государст­венной думы Михаилом Родзянко в последующем развитии событий сыграли ключевую роль. Под влиянием сообщений Родзянко о восстании в Петрограде, известий о мятежах в Москве и Кронштадте, Алексеев ра­дикально изменил позицию. Еще утром 28-го готовивший поход на Пет­роград, он вечером 1 марта направил царю телеграмму с предложением издать манифест об учреждении ответственного министерства и назна­чении Родзянко его главой. Рузский убедил царя, что иного выхода нет. Император согласился предоставить Родзянко право сформировать от­ветственный перед законодательными палатами кабинет и велел гене­ралу Иванову, прибывшему в Царское Село, не предпринимать никаких действий.

Беседа Рузского с Николаем закончилась за полночь. Рузский отпра­вился в штаб и связался по телеграфу с Родзянко. Сообщение о вырван­ной у царя уступке не порадовало председателя Государственной думы. Он сказал, что эта мера уже недостаточна, что происходит «одна из страшнейших революций», министры «стушевались», «войска оконча­тельно деморализованы» и «убивают своих офицеров», а «ненависть к династии дошла до крайних пределов». Родзянко видел только один спо­соб удержать ситуацию: отречение Николая в пользу своего сына Алексея и назначение регентом Михаила, младшего брата императора.

Телеграмму об этом разговоре ранним утром 2 марта Рузский от­правил в Ставку. Алексеев принял предложенный Родзянко вариант, счи­тая, что иначе не остановить революцию. Хорошо было известно, однако, феноменальное упрямство царя. Воздействовать на царя Алексеев решил с помощью высших военачальников. Он направил главнокомандующим фронтами и главнокомандующему Кавказской армией телеграммы, в которых сообщал о необходимости рекомендовать царю отречься от пре­стола, и такие рекомендации незамедлительно были от них получены.

Потеряв поддержку в войсках, Николай не сопротивлялся. Днем 2 марта он выразил готовность отречься в пользу Алексея. Соответст­вующие телеграммы царь вручил Рузскому для отправки Родзянко и Алексееву. Но вскоре у него возникло опасение, что Алексею придется жить в семье регента. Расставаться с больным сыном царь не хотел. Ни­колай забрал телеграммы, и спустя несколько часов, уже в присутствии эмиссаров революционной власти, Гучкова и Шульгина, он отрекся в пользу Михаила.

Основные законы Российской империи устанавливали прямое пре­столонаследие. Трон не являлся собственностью монарха, распоряжаться им, передавать трон кому-либо, минуя своего сына, государь права не имел. Однако Николай как до, так и после октябрьского манифеста, счи­тал себя самодержцем, не связанным никакими законами. Вообще в ре­волюционную эпоху право отходит на задний план. Но и эта комбинация династию не спасла. Свержение царя вся страна, все сословия встретили как праздник. В распоряжении Михаила не было никакой опоры. Он и не стремился к высшей власти, предпочитая вести жизнь частного человека. На совещании Михаила с членами нового кабинета все, кроме Милюкова и Гучкова, высказались против того, чтобы он принял корону. И Михаил заявил, что займет трон только с согласия Учредительного собрания. Оба акта — Николая об отречении и Михаила об отказе занять престол — бы­ли опубликованы одновременно, 4 марта. Эти документы знаменовали полный крах прежнего строя.

В считанные дни революция взяла верх по всей стране. Монархии пришлось расплатиться за крепостное право, за Кровавое воскресенье, за то, что игнорировала нужды рабочих, требования интеллигенции, до последнего тянула с реформами, до последнего старалась сохранить ар­хаичные институты. Вероятно, не меньше чем на четверть века прави- ■гельство запоздало с разрушением общины. В результате было потеряно время, необходимое для того, чтобы интенсифицировать сельское хозяй­ство и хотя бы сгладить остроту аграрного вопроса.

Другой причиной падения царского режима явились поражения 1915 г., подорвавшие авторитет высшей власти.

Свою лепту в этот финал вековой борьбы власти и оппозиции вне­сла и бездарная политика последнего русского царя. Николай считал себя неудачником, в народе после Ходынки и японской войны он пользовался репутацией царя «несчастливого». Главное его несчастье заключалось в том, что он возглавил страну, не имея к тому никаких способностей. Из-за своего упрямства, недальновидности, слабости характера он вверг Рос­сию в тяжелейшую смуту, одну из самых кровавых в ее истории. В войне на Дальнем Востоке он, вместе со своим окружением, погубил флот. По­следствия цусимской катастрофы страна так и не смогла преодолеть. Связью с Распутиным он, вкупе с императрицей, скомпрометировал мо­нархию. Беспрерывными сменами министров он ослабил и дезорганизо­вал управление государством.

Предпосылкой Февральской революции служила и неустойчивость системы российской государственной власти. С 1906 г. в ней существова­ли два конкурирующих центра — царь, считавший себя «Хозяином земли Русской», и Дума, стремившаяся приобрести естественные для парла­мента прерогативы: полноту законодательной власти и право влиять на состав и политику правительства.

Экономическая структура феодализма уничтожалась в России в два этапа. Сначала состоялась отмена крепостного права, затем последовала столыпинская аграрная реформа. Первым шагом к ликвидации само­державной политической структуры послужил созыв Государственной думы. Но следующий шаг — превращение Думы в полноценный парла­мент — так и не был сделан. Тем самым был упущен единственный шанс предотвратить революцию и сохранить монархию.

В 1905-1907 гг. корона находилась не в меньшей опасности, чем в 1917-м. Тогда трон спасли титаны: Витте, Дурново, Столыпин, сочетав­шие в своей политике кнут и пряник. После гибели Столыпина царь, бу­дучи неуверенным в себе человеком, предпочитал назначать на высшие должности людей, которые бы его не «заслоняли». Бразды правления ока­зались в руках ничтожеств — председателя правительства Н. Д. Голицына, министра вігутренних дел А. Д. Протопопова. В февральские дни они просто сдались мятежникам. И «эпилептики революции», как выразился последний председатель Госсовета И. Г. Щегловитов, легко одолели «па­ралитиков власти».

Похожие страницы