Террор 30-х годов в СССР

С 1929 г. ленинская олигархия сменяется сталинской диктатурой, Иосиф Виссарионович Сталин родился в грузинском городке Гори. Его отец владел сапожной мастерской, пока не спился, мать трудилась портнихой, подрабатывала служанкой в богатых домах. Сталин с отли­чием окончил духовное училище, поступил в Тифлисскую православ­ную семинарию, но в 1899 г., за год до окончания, бросил ее и занялся подпольной работой. Обстоятельства детства и юности закалили его характер. Октябрьская революция вознесла его на вершину государ­ственной пирамиды. Шаг за шагом этот невысокий, с изрытым оспой лицом, плохо сгибающейся после несчастного случая левой рукой, ко­варный и хладнокровный, мстительный и упорный человек шел к абсо­лютной власти.

Невзгоды, обрушившиеся на народ в годы первой пятилетки, поро­дили брожение и в коммунистических рядах. В партийных верхах скла­дываются антисталинские группировки. Все это движение вождь иско­ренил в зародыше. Кружки были раскрыты, их члены отправлены в тюрьмы и ссылку, а позднее расстреляны.

Начала второй пятилетки ознаменовалось кое-какими послабле­ниями. Прекратились массовые высылки крестьян и преследования ин­теллигенции. В партии были восстановлены бывшие оппозиционеры, в том числе Зиновьев и Каменев. Бухарин был назначен ответственным редактором «Известий». ОГПУ влилось в образованный в 1934 г. общесо­юзный Наркомат внутренних дел как рядовое структурное подразделе­ние и было переименовано в Главное управление государственной безо­пасности. XVII съезд ВКП(б), состоявшийся в начале 1934 г. и названный «съездом победителей» (в годы «большого террора» более половины его делегатов было репрессировано), казалось, подвел итог жесткому курсу. Возникло ощущение, что главные тяготы позади.

Этот процесс был прерван убийством первого секретаря Ленинград­ского областного комитета партии Сергея Кирова. 1 декабря 1934 г. его застрелил в Смольном — здании обкома — некий Леонид Николаев, в прошлом рядовой партийный работник, в тот момент безработный.

Существует версия, что С. М. Киров был убит по приказу Сталина, но она имеет очень косвенные подтверждения. Возможными мотивами преступления являлись ревность (жена Николаева Мильда Драуле была близкой подругой Кирова) или месть (Николаев считал, что по вине Ки­рова потерял работу в Институте истории партии). Так или иначе, этот теракт повлек новую волну репрессий.

4 декабря было опубликовано постановление Президиума ЦИК Со­ветов СССР об ускоренном рассмотрении дел по обвинению в соверше­нии террористических актов, диверсий и т. п. Восходивший к хорошо знакомому большевикам столыпинскому закону о военно-полевых су­дах, этот драконовский акт лишал обвиняемых всех юридических прав. Сроки следствия сокращались до 10 дней, обвинительное заключение вручалось подсудимому за сутки до суда, процесс происходил без уча­стия адвоката, обжалование и просьбы о помиловании не допускались, приговоры к высшей мере наказания исполнялись немедленно.

Виновными в убийстве Кирова объявили сначала белогвардейцев, затем зиновьевцев. Николаев, его жена, десятки их родственников и зна­комых были расстреляны, Зиновьев, Каменев и еще около ста человек по процессам «ленинградской контрреволюционной группы» и «московско­го центра» приговорены к различным срокам тюрьмы и ссылки. Репрес­сии обрушились на «социально чуждые» и «ненадежные» элементы. В марте 1935 г. из Ленинграда было выслано и осуждено более 11 тысяч «бывших людей» — бывших дворян, предпринимателей, царских офице­ров и их родственников. «Кировский поток» — так окрестили в народе этих несчастных.

В августе 1936 г. состоялся первый из трех больших московских по­казательных процессов — над Зиновьевым, Каменевым и рядом видных троцкистов. Их обвинили в убийстве Кирова, подготовке убийства Ста­лина и других руководителей страны. Подсудимые признали свою вину, связь с Троцким, Бухариным, Рыковым, прочими оппозиционерами, по­сле чего были расстреляны.

Подготовкой процесса, исполняя волю Сталина, руководил нар­ком внутренних дел, генеральный комиссар государственной безопас­ности (звание, равное маршальскому) Генрих Ягода. Но, видимо, Ста­лин счел чрезмерным его влияние. Уже в сентябре Ягода был смещен со своего поста.

Освободившееся кресло занял секретарь ЦК и председатель ЦКК (Центральной контрольной комиссии) Николай Ежов (1895-1940). В де­кабре 1936 г. была принята новая Конституция, получившая неофици­альное название «сталинской». (Написал ее в основном Бухарин.) Кон­ституция объявляла СССР «социалистическим государством рабочих и крестьян», запрещала «эксплуатацию чужого труда», т. е. труд наемный, закрепляла главенствующую роль компартии, определяя се как «руково­дящее ядро всех общественных и государственных организаций», как «передовой отряд рабочего класса, трудящихся крестьян и трудовой ин­теллигенции в их борьбе за построение коммунистического общества». Однако она содержала и ряд демократических положений. Ликвидирова­лась введенная Конституцией 1918 г, категория «лишенцев» — священ­ников, монахов, ссыльных крестьян, бывших помещиков, капиталистов, нэпманов, царских чиновников, полицейских, белых офицеров — ли­шенных избирательных и ряда иных прав, например, «права занимать ответственные должности», получать пенсии, пособия по безработице, продовольственные карточки. Такие ограничения распространялись и на членов семьи «лишенца» — около семи миллионов человек в 30-х годах подвергалось подобной дискриминации. По Конституции 1924 г. выборы съезда Советов были многоступенчатыми, нормы представительства у горожан (пролетариата) были выше, чем у сельских жителей (крестьян). Конституция 1936 г. сняла это неравенство, установила, что Верховный Совет СССР, заменивший Съезд Советов и ЦИК в качестве формально высшего органа государственной власти, и нижестоящие Советы изби­раются путем всеобщего, равного, прямого и тайного голосования. Такие перемены опять породили надежды на смягчение режима.

Действительность оказалось обратной. 1937-1938 годы стали пиком террора и вошли в историю под названием «ежовщины». Новый нарком быстро доказал свои способности, организовав в январе 1937 г. второй большой процесс — бывших троцкистов Георгия Пятакова, Карла Радека и др. После публичного покаяния в конце 20-х годов они и не помышля­ли об оппозиционной деятельности. Пятаков был заместителем наркома тяжелой промышленности Орджоникидзе и фактическим руководителем политики индустриализации. Радек, человек на редкость циничный, превратился в одного из ведущих партийных публицистов. В свое время он славил Троцкого, с его статей начался и культ Сталина.

Подсудимые были обвинены в заговоре с целью захвата власти, убийства Сталина и его соратников, намерении реставрировать капита­лизм и подарить Германии и Японии часть советской земли, в связях с Троцким, будто бы управлявшим из-за границы антисоветским подпольем, шпионаже и диверсиях. Последнее проясняло причины экономических трудностей. Все подсудимые признали себя виновными, большинство их было расстреляно, остальные погибли в заключении.

А вскоре открылся знаменитый февральско-мартовский 1937 г. Пле­нум ЦК, где Сталин заявил, что нельзя притуплять бдительность, что чем успешнее будет строительство социализма, тем острее будет классовая борьба, тем больше «остатки разбитых эксплуататорских классов… будут пакостить советскому государству». Пленум обязал НКВД довести до конца «дело разоблачения и разгрома троцкистских и иных агентов фа­шизма», исключил из партии Бухарина и Рыкова, тогда кандидатов в члены ЦК (Томский успел застрелиться), и дал санкцию на их арест. От­ныне даже членство в этом высшем партийно-государственном ареопаге не гарантировало безопасности.

3 июля 1937 г. Политбюро направило директиву секретарям област­ных и краевых комитетов партии. Предписывалось взять на учет возвра­тившихся из ссылки бывших кулаков и уголовников, наиболее активных расстрелять, остальных выслать. В соответствии с директивой Политбю­ро, Ежов 31 июля издал приказ №00447 о проведении органами внут­ренних дел операции «по репрессированию бывших кулаков, уголовни­ков и др. антисоветских элементов». Определялись квоты на расстрел и ссылку, но, как в народном хозяйстве, план не возбранялось превышать. Страну охватила вакханалия террора.

Были истреблены сотни тысяч руководителей разного ранга. Почти целиком была уничтожена «ленинская гвардия» — большевики с дорево­люционным стажем. Ликвидированы были остававшиеся в лагерях, тюрь­мах, ссылке или на свободе оппозиционеры-коммунисты, эсеры, левые эсеры, меньшевики, кадеты.

После закрытого процесса и расстрела в июне 1937 г. восьми воена­чальников во главе с первым заместителем наркома обороны Михаилом Тухачевским (в мае смещенным с этого поста) террор обрушился на ар­мию. Были репрессированы тысячи командиров, истреблен почти весь высший командный состав. Чистка захватила Коминтерн и разведку. По­гибли тысячи представителей интеллигенции, и среди них режиссер В. Э. Мейерхольд, писатель И. Э, Бабель, поэт О. Э. Мандельштам.

В марте 1938 г. по отработанному сценарию состоялся третий пока­зательный процесс — лидеров сфабрикованного НКВД «право-троцкист­ского блока»: Бухарина, Рыкова, Крестинского и др. На скамье подсудимых был и некогда симпатизировавший правым Ягода.

Центральные процессы сопровождались множеством периферий­ных. На всех этих судилищах единственной уликой против обвиняемых служили их собственные признания. Еще Дзержинский считал признание преступника самым убедительным доказательством его вины. Государст­венный обвинитель на процессе Промпартии, нарком юстиции СССР Н. В. Крыленко, сам попавший под Молох сталинских репрессий, назвал признание подсудимым своей вины «лучшей уликой». (Тут большевики не были оригинальны. Так полагали в Древнем Риме, в средневековой Европе, на этом архаичном принципе поныне держится уголовный про­цесс в США.) Задача следователей, таким образом, сводилась к тому, что­бы выбить из обвиняемых нужные показания. Они и выбивались любыми методами: пытками, угрозами расправиться с семьей, обещанием сохра­нить жизнь, призывами к коммунистической сознательности.

Процессы шли под аккомпанемент мощной пропагандистской кам­пании. Организованные властями бесчисленные собрания и митинги принимали резолюции с требованием казнить подсудимых. Тех, кто ос­меливался воздержаться или проголосовать «против», немедленно аре­стовывали. Так весь народ повязывался общей ответственностью. Одно­временно шли выборы в Советы, на которых баллотировались исключи­тельно кандидаты от «нерушимого сталинского блока коммунистов и беспартийных», славились достижения СССР, убеждавшие советских гра­ждан, что их государство — лучшее в мире. Страна восторженно встре­чала экипажи летчиков В. П. Чкалова и М. М. Громова, совершивших в 1937 г. на самолетах конструкции А. Н. Туполева рекордные по дальности беспосадочные полеты из Москвы в США через Северный полюс, напря­женно следила за 9-месячным дрейфом в Ледовитом океане станции «Северный полюс» с четверкой героических зимовщиков во главе с И. Д. Папаниным. Возникало впечатление, что Сталин и коммунистиче­ская партия ведут страну вперед, а их враги только и делают, что пыта­ются ставить палки в колеса.

Репрессии не были направлены против определенного социального слоя. Дамоклов меч террора висел надо всеми. Жизнью или свободой можно было поплатиться за любое неосторожное слово, за любое «темное пятно» в биографии — участие в оппозиции, наличие репрессированных родственников (не исключая бывших мужа или жены), партийное взы­скание, дворянское или буржуазное происхождение. Донести мог кто угодно — друг, сосед, сослуживец; на каждом заводе, в каждом институте кто-либо да служил осведомителем НКВД — платным («сексотом» — сек­ретным сотрудником) или бесплатным.

Расправа была короткой. Политические дела (по 58-й статье Уголов­ного кодекса) рассматривались по большей части внесудебными органа­ми, напоминавшими трибуналы времен гражданской войны. Это были Особое совещание при НКВД СССР, республиканские, краевые, областные «тройки», составленные местными руководителями партийных комите­тов, органов внутренних дел, прокуратуры. В день «тройки» выносили сотни приговоров, всегда заочно. Срок имел очень приблизительное зна­чение. Когда он заканчивался, нередко добавлялся новый.

В 1937-1938 гт. за «контрреволюционные преступления» было осуж­дено 1 миллион 345 тысяч человек. Из них 682 тысячи были расстреляны. Около половины осужденных и казненных составили крестьяне. Всего с 1921 по первую половину 1953 г. по политическим мотивам было выне­сено 4 миллиона 60 тысяч обвинительных приговоров, в том числе почти 800 тысяч смертных.

Синонимом расстрела служила формулировка «10 лет без права пе­реписки». Для семьи заключенный пропадал без вести.

Те, кого миновал смертный приговор, попадали в тюрьмы и лагеря. Первым крупным лагерем был Соловецкий лагерь особого назначения (СЛОН), созданный в 1923 г. в известном монастыре на Белом море. Са­мый знаменитый лагерь эпохи индустриализации, с сотней тысяч за­ключенных, находился на строительстве Беломорканала, соединившего Белое море с Онежским озером. Именуемые исправительно-трудовыми, лагеря были воспеты, по приказу партии, Горьким, Зощенко и другими советскими писателями и журналистами как образец гуманного и эф­фективного перевоспитания («перековки») заключенных. Перед войной в этой «гуманной» империи ГУЛАГа (подведомственного НКВД Главного управления исправительно-трудовых лагерей, трудовых поселений и мест заключений) с ее систематическими истязаниями, хроническим голоданием, работами на 40-градусном морозе, содержалось 2,3 миллиона человек. Число политзаключенных достигло максимума в 1939 г., когда составило 771 тысячу.

В середине 1938 г. террор достиг масштабов, непосильных для стра­ны и НКВД. Не хватало следователей и тюрем. Замедлился промышлен­ный рост. К тому же цель террора — создание атмосферы страха, исклю­чающей возрождение оппозиции, истребление в преддверии войны по­тенциальных изменников, «пятой колонны»1, способной организованно выступить против режима, — Сталин, по всей видимости, посчитал дос­тигнутой. Этой цели служили и процессы над бывшими оппозиционерами, призванные их дискредитировать и отбить охоту следовать их примеру, и уничтожение крестьян, противившихся коллективизации, и лотерей­ный, как в опричнину, характер репрессий: никто, от наркома до двор­ника, не должен был чувствовать себя в безопасности.

Начавшийся по команде Сталина «большой террор», волею вождя и был остановлен. Вину за произвол Сталин в своей обычной манере, об­наруженной еще в статье «Головокружение от успехов», возложил на ря­довых исполнителей. В постановлении ЦК ВКГ1(б) и Совнаркома от 17 ноя­бря 1938 г. (закрытом, в отличие от статьи) работники НКВД обвинялись в том, что они «вошли во вкус упрощенного порядка ведения дел». От­ныне запрещалось производить массовые аресты и высылки, предписы­валось осуществлять аресты только с санкции суда или прокуратуры. «Тройки» распускались. НКВД подвергся глубокой чистке. Как всегда, террор поглотил своих исполнителей.

Сделавший свое дело Ежов в ноябре же 1938 г. был смещен, а в 1940 г. расстрелян. НКВД возглавил Лаврентий Берия (1899-1953).

Количество политических арестов сократилось на порядок, кое-кто вышел на свободу, но вскоре многих из освобожденньїх опять арестовали. Репрессии при Сталине никогда не прекращались. В 1940 г., например, был брошен в тюрьму академик Николай Вавилов, биолог с мировым именем. Через три года он умер от дистрофии.

И всё же в 1939-1940 гг. режим смягчился. В этом угадывался стиль. Вождь прекрасно понимал, что власть должна не только казнить, но и миловать. Завершив расправу, он обычно даровал кое-какие благодеяния

‘ Во время гражданской войны в Испании 1936-1939 гг. мятежники-националисты наступали на Мадрид четырьмя колоннами. Сторонников в Мадриде у них было так много, что их назвали «пятой колонной». С тех пор этот термин стал нарицательным для обозначения внутреннего врага. Может, испанские события и подтолкнули Сталина к решению устроить «большой террор». Врагов в СССР у него хватало.

уцелевшим. Так, в 1935-1936 гг., когда коллективизация была близка к завершению, сотни тысяч крестьян освободили из заключения, с них сняли судимость, дозволили иметь личное подсобное хозяйство, от од­ной до трех коров, неограниченное количество птицы. Это право было закреплено в Примерном уставе сельхозартели.

Как и в петровскую эпоху, всё население страны было закрепощено и мобилизовано на службу государству. В конце 1932 г., когда люди стали убегать из голодных мест, власти сочли за благо ликвидировать свободу передвижения, установившуюся с крушением царского режима, и возро­дили прописку и паспорта, отмененные с победой Октябрьской револю­ции. Разрешение на прописку выдавалось местной администрацией в соответствии с установленными сверху лимитами. Без прописки нельзя было ни жить, ни работать ни в городе, ни в деревне. Колхозники же, за исключением тех, кто жил вокруг Москвы, Ленинграда, Харькова и в за­падной приграничной полосе, паспортов не получили. Без позволения начальства они не могли покинуть деревню. За уклонение от работы или невыполнение нормы им грозили тюремное заключение либо ссылка. Недаром крестьяне расшифровывали аббревиатуру ВКП(б) как «второе крепостное право большевиков».

Указ от 26 июня 1940 г. увеличил с семи до восьми часов продолжи­тельность рабочего дня, с шести до семи дней продолжительность рабо­чей недели, ввел уголовную ответственность за прогулы (таковой карал­ся исправительно-трудовыми работами по месту службы на срок до шес­ти месяцев с удержанием 20 % зарплаты), запретил рабочим и служащим увольняться или менять место работы без разрешения администрации. Руководящие органы получили право принудительно направлять специа­листов на важные предприятия. В определенной мере это было связано со строительством и пуском множества военных заводов, нуждавшихся в рабочей силе.

Постановление ЦК ВКП(б) от 23 апреля 1932 г. «О перестройке лите­ратурно-художественных организаций» покончило со всеми независи­мыми творческими объединениями. Распущена была господствовавшая в литературе во второй половине 20-х годов «Российская ассоциация пролетарских писателей» (РАПП). Сверхрадикальная, непримиримая, в отличие от государства, к «писателям-попутчикам» (по советской клас­сификации, симпатизировавшим социализму, но допускавшим некоторые отклонения от генеральной линии, как, скажем, Бабель или Пастернак), она, с точки зрения властей, вела себя излишне самостоятельно. Расфор­мирован был Пролеткульт («Пролетарские культурно-просветительские организации»), видевший свою миссию в том, чтобы разрушить старую культуру и создать новую, пролетарскую. На заре советской власти в его деятельности участвовали сотни тысяч человек. Пролеткультовцы изда­вали журналы, ставили спектакли, направляли агитбригады на фронт. Но Ленин «со товарищи» претендовали на монополию и в сфере культуры. Пролеткульт большевики задушили в объятиях: в 1920 г. подчинили Нар­комату просвещения, в 1925-м передали профсоюзам, и с тех пор он вла­чил жалкое существование.

Были образованы единые и полностью подчиненные партии Союз писателей, Союз архитекторов, Союз композиторов. Интеллигенции сле­довало исполнять заказ государства. Единственно правильным стилем в литературе и искусстве провозглашался социалистический реализм, чьи каноны требовали соответствующего партийной воле содержания и классической формы (произведения великих русских литературных классиков издавались в СССР миллионными тиражами). В таких рамках, а возможно, и благодаря им иногда создавались выдающиеся произведе­ния, подчеркивающие могучую поступь Советской страны, несокруши­мую волю советских граждан. Это, например, скульптура «Рабочий и колхозница» Веры Мухиной, картины Александра Дейнеки. Иногда появ­лялись, в сущности, сказки, хотя и талантливые, вроде фильма «Волга- Волга» режиссера Григория Александрова. Символами народного счастья здесь служат канал Москва—Волга (о том, что его строили заключенные, не упоминалось) и сама Волга, «как Родина, свободная». Произведения, не отвечающие установленным критериям, — «Реквием» Анны Ахмато­вой, «Мастер и Маргарита» Михаила Булгакова, — при сталинской цензу­ре не имели шансов увидеть свет.

Коллективизация и индустриализация сопровождались очередной серией репрессий против церкви. «Борьба с религией — борьба за социа­лизм», — такой лозунг выдвинул II Всесоюзный съезд Союза воинствую­щих безбожников в 1929 г. К началу мировой войны действующих храмов в стране почти не осталось. Они были снесены либо переоборудованы под промышленные предприятия, склады, клубы. В 1931 г. был взорван храм Христа Спасителя в Москве, На его месте началось строительство Дворца Советов. Этому зданию, общей высотой в 415 метров, увенчанному 100-метровой статуей Ленина, предстояло символизировать мощь Совет­ского государства. Был сооружен фундамент, но завершению строительст­ва помешала война. (В 1997 г. на том же месте храм был восстановлен.)

По мере того как государство укреплялось, а революция уходила в прошлое, революционная фразеология сменялась государственно-пат­риотической. В середине 30-х годов была отвергнута школа марксиста- догматика М. Н. Покровского, объявлявшая царскую Россию «тюрьмой народов» и служившая ранее официальной. Стали прославляться цари и полководцы прошлого: Александр Невский, Дмитрий Донской, Иван Гроз­ный, Петр Великий, Александр Суворов, Михаил Кутузов, стала подчерки­ваться цивилизаторская миссия России, роль Москвы как «собирательни­цы русских земель». Отошла в область преданий ленинская борьба с «ве­ликорусским шовинизмом». Русский народ был провозглашен «первым среди равных». В шкалах возобновилось преподавание истории Отечества, прерванное революцией; в качестве обязательного предмета по всей стране был введен русский язык. Прекратился перевод на латиницу письменности советских народов, начатый в 20-х годах в ожидании мировой революции (нарком просвещения Луначарский предлагал тогда заменить латиницей даже русский алфавит). В конце 30-х годов пошел обратный процесс. По­всюду в СССР латиницу сменила кириллица. Основным же идеологиче­ским документом, обязательным к всеобщему изучению, был созданный под руководством Сталина «Краткий курс истории ВКП(б)». Содержавший набор марксистских истин, он сводил историю партии к деятельности двух положительных героев — Ленина и Сталина.

Итак, со второй попытки социализм был построен. Подобно тому, как царский режим проэкзаменовала Первая мировая война, так совет­ский строй проверила Великая Отечественная.

Похожие страницы