Консервативный курс Николая 1. Ужесточение режима. Западники и славянофилы

Первые действия взошедшего на престол Николая встретили в выс­шем сословии почти единодушное одобрение. С энтузиазмом он взялся за заброшенные его старшим братом дела, принялся наводить порядок в чиновничьем аппарате, сместил ненавистного Аракчеева. Твердой рукой он расправился с декабристами — и не обнаружил никакой мстительно­сти. Своей энергией, повелительными манерами, высоким ростом он напоминал Петра Великого — но в главном он не стал «пращуру подо­бен». В противоположность царю-преобразователю, Николай был убеж­денным противником глубоких перемен.

Подавив восстание на Сенатской площади, своей миссией он счел борьбу с революцией. Революцию можно предотвратить реформами. Николай важнейшим оружием в борьбе, с ней полагал государственную мощь. В своей политике он опирался на учение Карамзина, автора «Ис­тории государства Российского» — первого систематического курса рус­ской истории. В своих сочинениях, в беседах, которые он вел с Николаем с ноября 1825 до самой своей смерти в мае 1826 г., Карамзин проповедо­вал теорию идеального самодержавного государства. Он утверждал, что самодержавие органически присуще России, однако царь должен не ти­ранить страну, а служить ей и просвещать народ.

Такая программа обусловила консерватизм политики Николая: он хотел не изменить общественный строй, а устранить его недостатки. Информацию о них он черпал, в частности, из подготовленного по его распоряжению свода критических замечаний декабристов. Страну он, как Петр I, стремился превратить в подобие армии, где каждый четко знает свои задачи и действует согласно приказам, функционируя как деталь в едином механизме.

Работая по 18 часов в сутки, Николай пытался лично управлять всеми звеньями государственной машины и регламентировать все стороны жизни общества. Указания царя реализовались через «собственную его императорского величества канцелярию». Ее III отделение во главе с дру­гом Николая генералом А. X. Бенкендорфом представляло собой самое могущественное ведомство империи. Это была тайная полиция, которая собирала сведения о настроениях в народе, происшествиях, раскольниках и сектантах, надзирала за неблагонадежными и иностранцами, ведала тюрьмами, где содержались государственные преступники. Штат III отде­ления был невелик, поначалу всего 16 человек, но в его распоряжении находились созданный в 1827 г. Корпус жандармов и разветвленная сеть осведомителей.

II отделение той же канцелярии занялось упорядочением законов. В русском законодательстве царил полный хаос. Действовали и Соборное уложение 1649 г., и тысячи принятых с тех пор актов. Титанический труд, осуществлявшийся под руководством Сперанского, завершился издани­ем в 1833 г. пятнадцатитомного систематизированного «Свода законов Российской империи».

Чувствуя себя «отцом нации», Николай хотел заботиться обо всех ее сословиях. Прежде всего эта забота касалась высшего сословия. Дворя­нам выдавались ссуды и государственные земли, для них создавались бесплатные учебные заведения.

Однако восстание декабристов посеяло в высших сферах недоверие к дворянской массе. Роль ведущей опоры самодержавия переходит к ар­мии и чиновничеству. Преимущественно дворянская по происхождению, бюрократия тем не менее приобретает черты самостоятельной социаль­ной группы, с собственными интересами, тесно связанными с интереса­ми монархии. Дворянская демократия ограничивается. Губернские дво­рянские собрания ставятся в подчинение губернаторам и министру внутренних дел; должности предводителей дворянства и иные выборные должности отныне рассматриваются как государственные.

Власти не забывали и о крестьянах. Как и его предшественники, на­чиная с Екатерины II, Николай осознавал, что, по словам Бенкендорфа, «крепостное состояние есть пороховой погреб под государством». Но, как и они, император полагал, что еще большую опасность таит его отмена. За годы его правления было учреждено девять секретных комитетов по крестьянскому вопросу, однако их задача заключалась в том, чтобы не отменить, а модернизировать крепостное право.

В 1837-1841 гг. была проведена реформа управления государствен­ными крестьянами и иными деревенскими жителями, не принадлежа­щими помещикам (кочевниками, сибирскими инородцами, иностран­ными поселенцами, вольными хлебопашцами). Все они объединялись в категорию государственных крестьян, именовались «свободными сель­скими обывателями» и поступали под управление нового ведомства — Министерства государственных имуществ, которое возглавил автор ре­формы генерал Павел Киселев. В казенных деревнях строились школы и больницы, создавались учебные фермы и образцовые усадьбы. Крестьяне наделялись землями, получали ссуды, избирали должностных лиц, како­вые составляли низшую ступень государственной управленческой ие­рархии. Реформа имела определенные достоинства. Но в основе ее лежал принцип попечительства. Правительство полагало, что лучше народа зна­ет, как устроить его жизнь, что сеять и когда убирать. В начале 40-х годов разразился неурожай, и Киселев велел расширить посадки картофеля. Крестьян заставляли сажать картошку повсюду, на самых лучших землях. Тех, кто не исполнял эти распоряжения, секли розгами, облагали допол­нительными повинностями и поборами. Крестьяне ответили серией бун­тов, получивших название «картофельных».

Ряд указов ограничил полномочия помещиков. Им запретили да­рить крестьян, отдавать ими частные долги, продавать их с публичных торгов и с разрушением семей. Однако разработанный П.Д.Киселевым проект отмены крепостного права вылился, после обсуждения в очеред­ном секретном комитете, в ничтожный указ об «обязанных крестьянах» (1842). Помещикам разрешалось заключать с крестьянами договоры о прекращении крепостного состояния. Такие крестьяне переходили в раз­ряд «обязанных» и получали в пользование земельные участки, за что должны были платить оброк и отбывать барщину. Размеры этих повинно­стей фиксировались в договоре и не могли быть произвольно изменены. На положение обязанных было переведено лишь 54 тысячи крестьян.

Крайне важное значение правительство придавало организации правильной системы образования. Но просвещение подчинялось поли­тическим задачам. Коренной причиной восстания декабристов власть считала не пороки общественного строя, а либеральные веяния, шедшие с Запада. Перед ними школе следовало возвести, по выражению минист­ра народного просвещения Сергея Уварова, «умственные плотины», ог­раждающие юные, неокрепшие души.

Такими «плотинами» он назвал «православие, самодержавие, на­родность». Эта краткая формула, восходившая к старому воинскому де­визу «За Веру, Царя и Отечество», составила суть государственной, «ох­ранительной» идеологии; в оппозиционных кругах ее окрестили «теорией официальной народности». Руководствуясь данным тезисом, правитель­ственная пропаганда утверждала, что только в России господствует ис­тинная, православная, вера, что ее народы живут в мире и спокойствии под царским скипетром, тогда как западные либеральные порядки по­рождают беспрерывную смуту, что по характеру и умонастроению рус­ский народ далек от западных наций, что он глубоко предан царю — сво­ему вождю и заступнику.

Перестройка преподавания на принципах «официальной народно­сти» потребовала ужесточения контроля над учебными заведениями. Устав 1835 г, ликвидировал даже ту призрачную автономию, которой ра­нее обладали университеты. И все же в 40-х гг. они вступают в пору рас­цвета. Командировки молодых ученых за границу сформировали плеяду блестящих преподавателей. С другой сгороны, впервые в русском обществе обнаружилась тяга к знаниям. Публичные лекции профессора Т. Н. Гра­новского по средневековой истории западноевропейских стран, позво­лявшие внимательным слушателям проводить определенные параллели с Россией, стали «гвоздем» культурного сезона 1843-1844 гг.; на них схо­дилась «вся Москва».

Рассматривая университеты как рассадник вольнодумства, вы­страивая различные барьеры перед стремящимся в них простонародьем, власти хотели направить средний класс к конкретным профессиям. При гимназиях и уездных училищах открываются реальные отделения, где преподаются химия, механика, бухгалтерия, товароведение, коммерче­ское право, история промышленности. Учреждаются институт инженеров транспорта, горный, лесной, политехнический институты, земледельче­ская школа, коммерческая академия.

Консерватизм режима выразился и в усилении цензуры. Запреща­лось критиковать монархию, православие, рассуждать о конституции и необходимости перемен. Закрывались издания, казавшиеся властям не­благонадежными. За публикацию в 1836 г. «Философического письма» Петра Чаадаева так поплатился журнал «Телескоп»,

Отставной гвардейский офицер, непременный участник происхо­дивших в аристократических домах политических дискуссий, П. Я. Чаадаев был довольно известен в высшем обществе. «Философическое письмо» доставило ему всероссийскую славу. В этом сочинении Чаадаев утвер­ждал, что религиозное обособление России, получившей веру от «рас­тленной Византии», привело ее к изоляции от Востока и Запада, что по­этому она оказалась «не затронутой всемирным воспитанием человече­ского рода» и не внесла «в массу человеческих идей ни одной мысли», что история ее «мрачна» и «бесплодна», культура — «всецело заимствована и подражательна». Источником прогресса европейских держав Чаадаев считал христианскую веру, а причину отсталости России видел в том, что она испытала «воздействие христианства… лишь косвенно».

Для николаевской России, туго затянутой в мундир государственных установлений, публикация «Философического письма», свершившаяся вследствие явного промаха редактора и цензора, стала событием из ряда вон выходящим. По свидетельству современника, месяц в Москве во всех домах только о Чаадаеве и говорили. Власти приняли меры. В издева­тельской резолюции Бенкендорфа, одобренной царем, Чаадаев объяв­лялся сумасшедшим, ему запрещалось выходить из дому, дабы не под­вергаться «вредному влиянию… сырого и холодного воздуха». Москов­скому генерал-губернатору предписывалось установить над Чаадаевым медико-полицейский надзор, и организовать ежедневные визиты врача к нему. Тем самым был положен почин использования психиатрии для преследования инакомыслящих.

Чаадаева, впрочем, полицейские и врачи посещали лишь несколько дней. Домашний арест выражался только в том, что ему запрещалось покидать Москву. Год спустя надзор был снят. Но печататься ему было запрещено. До конца жизни он ничего более не опубликовал.

Кабинетный мыслитель и салонный проповедник, Чаадаев совсем не ожидал последовавшей опалы. Когда обер-полицмейстер зачитал Чаадаеву правительственную резолюцию, он пробормотал: «Справедливо, совер­шенно справедливо», и слезы брызнули из его глаз.

Коренная ошибка Чаадаева заключалась в игнорировании самостоя­тельного характера русской цивилизации. Тем не менее «Философиче­ское письмо» стало историческим документом. Это была первая попытка критически осмыслить место России в мире. И она имела не только тео­ретическое, но и практическое значение. Дискуссии вокруг «Философи­ческого письма» способствовали размежеванию внутри оппозиции, то­гда весьма немногочисленной, сосредоточенной в студенческих кружках и светских гостиных. В начале 40-х годов в ней сложились два течения — западников и славянофилов.

Славянофилы — это умеренно либеральные националисты. Веду­щими их деятелями были поэт и историк А. С. Хомяков, крупный поме­щик А. И. Кошелев, писатель С. Т. Аксаков, его сыновья публицисты Иван и Константин, философ и издатель Иван Киреевский и его брат, собира­тель русских песен Петр. (Народные песни, содержащие богатейшие древние предания и воспоминания, служили, в понимании Петра Кире­евского, фактическим опровержением тезиса Чаадаева о тусклости и бесплодности русской истории.)

Славянофилы полагали, что России предназначен свой, особый путь развития. В православной вере, единственно правильной, и крестьян­ской общине, истинно демократической, они видели те институты, что определяли своеобразие Руси и позволили ей обрести духовное едине­ние, соборность, отсутствующие на рациональном и эгоистичном Западе. Признавая достижения западной цивилизации, они были убеждены, что свой пик она миновала. Славян, прежде всего русских, они, напротив, считали молодой нацией, которой принадлежит будущее.

Пороки российского общественного устройства почти все они свя­зывали с отступлением от древних устоев и, прежде всего, с деятельно­стью Петра I, насильственно свернувшего Россию с ее «исторического» пути. Внедрив чуждые ей западные обычаи и учреждения, он, на их взгляд, нарушил связь между царем и народом и превратил Россию в деспотиче­ское полицейское государство. Славянофилы призывали отменить кре­постное право, ввести свободы слова и печати, созвать в качестве сове­щательного органа всесословный Земский собор.

В то же время они отвергали парламентскую демократию, да и весь западный государственный строй, поскольку считали его основанным на завоевании и насилии. Отсюда, по их убеждению, и пошли все после­дующие катаклизмы: революции, перевороты, партийная борьба. В ос­нове же Российского государства, как они полагали, лежит добровольное призвание властителя. В призвании варяжского князя Рюрика в 862 г. и избрании царем Михаила Романова в 1613 г. они видели добровольный и вечный отказ русского народа от политического суверенитета (игнори­руя в первом случае легендарный характер летописного рассказа, во вто­ром — то обстоятельство, что поначалу Михаил правил вместе с Земским собором). То, чего действительно желает русский народ, полагали славя­нофилы, — это свобода внутренней жизни. Всю их программу выразил К. Аксаков в известной формуле: сила власти — царю, сила мнения — народу. Реализация такой доктрины привела бы к установлению мягко- авторитарного режима, явно более перспективного в сравнении с само­державно-крепостнической системой.

Западники же верили, что не существует принципиально разных моделей развития для разных народов и что Россия неизбежно двинется — лучше раньше, чем позже — по пути европейской цивилизации. Но цель предполагаемого маршрута они понимали по-разному. Для публицистов А.И.Герцена (1812-1870) и его друга Н.П.Огарева это был социализм, для историков Т. Н. Грановского, К. Д. Кавелина, С. М. Соловьева, писате­ля И. С. Тургенева — либеральное, правовое государство.

Споры западников и славянофилов не выходили за стены студенче­ских кружков и светских салонов. Властителем дум зарождающейся рус­ской интеллигенции был литературный критик В.Г.Белинский (1811­1848). Из рук в руки передавались журналы «Отечественные записки» и «Современник», где печатались его статьи. Публику привлекало не толь­ко то, что писал Белинский, но и то, что читалось у него между строк, — призыв к радикальным переменам.

В сотнях копий разошлось по стране письмо Белинского к Гоголю, написанное в 1847 г. по поводу его книги «Выбранные места из перепис­ки из друзьями». Залог благоденствия России Гоголь видел в православ­ной вере, самодержавном строе, хороших губернаторах, гуманных по­мещиках. Белинский обрушился на писателя со всей страстью народного трибуна. Высмеяв представления Гоголя о добрых и строгих пастырях и начальниках, он дал иную картину России, представляющей, по его ело- вам, «ужасное зрелище страны, где люди торгуют людьми.,., где.,, нет не только никаких гарантий для личности, чести и собственности, но нет даже и полицейского порядка, а есть только огромные корпорации раз­ных служебных воров и грабителей».

Вскоре стало еще хуже. Революция 1848-1849 гг. в Европе откликну­лась в России реакцией. Связи с внешним миром были сведены к мини­муму. Иностранцам было запрещено въезжать в Россию, русским — вы­езжать из нее. Ослушникам грозили отнятие подданства и конфискация имущества. Начальство получило право увольнять чиновников за «не­благонадежность».

В 1849 г. был разгромлен кружок петрашевцев. Михаил Буташевич- Петрашевский (1821-1866), переводчик Министерства иностранных дел, создал в своем доме нечто вроде полулегального клуба, довольно извест­ного в интеллигентских кругах. По пятницам у него собирались молодые приверженцы социализма, демократии, да и вообще перемен и вели ли­тературно-политические беседы. Сам хозяин был поклонником Ш. Фурье, убеждавшего человечество расселиться коммунами в комфортабельных домах-фаланстерах. Такой фаланстер Петрашевский построил в своем имении и намеревался переместить туда крестьян; они этот барак сожгли.

Под влиянием европейской революции петрашевцы заговорили об организации крестьянского восстания. На этом деятельность кружка бы­ла пресечена давно наблюдавшей за ним полицией.

Революция, сотрясавшая Европу, побудила Николая I придать про­цессу показательный характер. Царь хотел запугать потенциальную оп­позицию. 21 человек, в том числе Ф.М.Достоевский, был приговорен к смертной казни. Николай смягчил приговор, не отказав себе в удоволь­ствии устроить инсценировку расстрела. На площади, в присутствии трехтысячной толпы, был зачитан смертный приговор; троим, в том чис­ле М. В. Петрашевскому, надели на головы белые балахоны, под бой ба­рабанов солдаты взяли их на прицел, остальные осужденные ждали своей участи, и тут прискакал фельдъегерь с вестью о царской милости: казнь заменялась каторгой.

С 1853 г., с началом Крымской войны, репрессии ослабевают. У ре­жима недоставало сил бороться и с внутренним, и с внешним врагом. Военные неудачи высветили пороки николаевской системы. Император намеревался создать эффективную администрацию — дела тонули в бю­рократической волоките. Он хотел искоренить коррупцию — взятки и казнокрадства как были, так и остались нормой российской жизни. «Здо­ровая» Россия противопоставлялась «гнилому» Западу, русская армия провозглашалась сильнейшей в мире — обнаружилось, что за тридцати­летнее «благополучное» царствование англичане и французы далеко обошли ее по боевой мощи. Поражение стало казаться благом самым искренним патриотам, если уж иначе нельзя было подвигнуть власть к переменам. Смерть Николая I, последовавшая 18 февраля 1855 г., устра­нила важнейшее препятствие на пути реформ.

Похожие страницы

Предложения интернет-магазинов